gutsuland (gutsuland) wrote,
gutsuland
gutsuland

Тайный автор путинизма - Открытая Россия

The Atlantic рассказывает, как устроена Россия благодаря Владиславу Суркову

«Я творец или один из творцов новой российской системы», — сказал нам Владислав Сурков вместо приветствия. В тот весенний день 2013 года он был в белой рубашке и кожаной куртке, что делало его отчасти похожим на участника группы Joy Division, отчасти — на комиссара из 1930-х. «В моем кремлевском портфолио — идеология, медиа, политические партии, религия, модернизация, инновации, международные отношения и ..., — он сделал паузу и улыбнулся, — современное искусство». Вместо лекции он предложил аспирантам, студентам, преподавателям, журналистам и политикам, собравшимся в одной из аудиторий Лондонской школы экономики, открытую дискуссию и ответы на вопросы. В ответ на первый вопрос он проговорил почти 45 минут, практически не оставив времени на другие вопросы.

Это и есть его политическая система в миниатюре: демократическая риторика и недемократические намерения.

В качестве заместителя главы президентской администрации, затем заместителя премьер-министра, а затем помощника президента по международным отношениям Сурков управлял российским обществом, как будто это было одно большое реалити-шоу.

Хлопнул в ладоши — и появляется новая политическая партия, хлопул еще раз — и появляются «Наши», российский эквивалент «Гитлерюгенда», которых научили драться на улице с потенциальными сторонниками демократии и сжигать книги непатриотических писателей на Красной площади.

Когда Сурков был замглавы администрации, он каждую неделю встречался в своем кабинете в Кремле с руководителями телеканалов и инструктировал их о том, как и на кого нападать и как и кого защищать, кого можно пускать в телевизор, а кого нельзя, как показывать президента — это и был тот язык, те категории, которыми мыслит и чувствует страна. Ведущие передач российского телевидения по инструкциям Суркова выбирали темы (олигархи, Америка, Ближний Восток) и произносили 20-минутные речи из студии в Останкино, в которых они намекали, делали знаки, подмигивали, мягко внушали, почти никогда не говоря прямо, бесконечно повторяя «они» и «враги», пока эти слова не запечатлевались навсегда в мозгу у зрителей.

Они твердили главные мантры эпохи: нынешний президент — это президент «стабильности», в отличие от эры «упадка и беспорядка» 1990-х. Слово «стабильность» повторялось снова и снова во множестве нерелевантных, на первый взгляд, контекстов, пока оно не зазвучало, не зазвенело как огромный колокол, означающий все хорошее. И ясно, что если кто-то против президента, то он против великого бога «стабильности». «Эффективный менеджер» — еще одно термин, заимствованный из западного офисного сленга, — стал употребляться в качестве почтительного эпитета президента — самого «эффективного менеджера». «Эффективностью» можно оправдать что угодно: Сталин был «эффективным менеджером», которому пришлось пойти на жертвы, чтобы добиться «эффективности». Слова просачиваются на улицы: поссорившись, молодые люди говорят друг другу: «Наши отношения неэффективны». «Эффективный», «стабильность» — никто не может сказать, что эти слова в точности означают, и хотя все чувствуют, что вокруг нет никакой «стабильности» и уж подавно никакой «эффективности», благодаря Суркову и его марионеткам эти слова стали жить собственной жизнью и бить по голове любого, кто подает малейшие признаки нелояльности.

Фото: Laski Diffusion — Wojtek Laski / East News

Одно из многих прозвищ Суркова — «политтехнолог всея Руси». Политтехнологами в современной России называют специалистов, в прежние времена известных под именем визирей, серых кардиналов, волшебников страны Оз. Они появились в середине 1990-х годов и постучали в ворота, как бродячие прорицатели, с глубоким поклоном предлагая истолковать мир и добавляя шепотом, что готовы его изменить. Они наследовали очень советской традиции вертикального управления и появившейся еще в царские времена практике поглощения антигосударственных сил (это было с анархистами в XIX веке, сейчас это делают с неонацистами и религиозными фанатиками), применяя к ним последние достижения в области телевидения, рекламы и черного пиара. Их первыми клиентами были российские сторонники модернизации: в 1996 году политтехнологи под управлением Бориса Березовского — олигарха, прозванного журналистами «Крестным отцом Кремля», человека, первым осознавшего, какую власть имеет в России телевидение, — сумели выиграть для Бориса Ельцина, казалось бы, уже проигранные президентские выборы, заставив народ поверить в то, что он был единственным политиком, способным спасти страну от возврата к власти реваншистски настроенных коммунистов и от нового фашизма.

Они изготовляли телестрашилки о скорых погромах и выдумывали несуществующие ультраправые партии, называли другого кандидата сталинистом (на самом деле он был скорее социал-демократом), чтобы создать впечатление неотвратимой "красно-коричневой" угрозы.

В XXI веке политтехнологические приемы стали более централизованными и систематическими, действия политтехнологов координировались из здания администрации президента — там, в кабинете у Суркова, на столе стояли телефоны с именами всех «независимых» партийных лидеров, которым можно было позвонить с указаниями в любое время дня и ночи. Устроенный таким образом авторитаризм замечателен тем, что вместо простого подавления оппозиции, как это было принято в XX веке, он проникает внутрь всех идеологий и движений, превращая их в абсурд. Сегодня Сурков спонсирует гражданские форумы и правозащитные НКО, а на следующий день тайком поддерживает националистические движения, которые обвиняют эти НКО в том, что они действуют по указке Запада. Он щедро одаривает арт-фестивали с участием самых провокационных современных художников Москвы, а потом поддерживает православных фундаменталистов, которые в черных рубищах с крестами атакуют выставки современного искусства. Главная идея состоит в том, чтобы завладеть всеми формами политического дискурса, чтобы за стенами Кремля не могло бы возникнуть ни одно независимое политическое движение. По утрам Москва похожа на город под властью олигархии, к обеду вокруг демократия, к ужину она превращается в монархию, а ночью устанавливается тоталитарный режим.

Сурков — не просто политический манипулятор, он эстет, пишущий эссе о современном искусстве, поклонник гангста-рэпа, у него на столе фотография Тупака Шакура стоит рядом с фотографией президента.

А еще он предполагаемый автор романа «Околоноля», вышедшего в 2008 году и основанного на его собственном жизненном опыте. «Предполагаемый», потому что роман был издан под псевдонимом Натан Дубовицкий, а жену Суркова зовут Наталья Дубовицкая. Официально Сурков лишь написал предисловие, в котором он сначала отрицает авторство романа, а затем делает противоречащие одно другому высказывания: «Автор этого романа — неоригинальный, одержимый Гамлетом писака», и «это лучший роман, который я когда-либо читал». В своих интервью он довольно близко подходил к тому, чтобы признаться в том, что это он написал «Околоноля», но всякий раз избегал полного признания. И даже неважно, написал ли он его от первого до последнего слова или не написал, — он сделал все возможное, чтобы роман ассоциировался с ним. В результате получился бестселлер: главное признание эпохи, нас подпустили ближе всего к тому, что происходит в мозговом центре системы.

Фото: labirint.ru

Роман — сатира на современную Россию. Его герой Егор, коррумпированный пиарщик, готов служить кому угодно, лишь бы платили. Когда-то он издавал авангардную поэзию, теперь же скупает тексты у обнищавших андерграундных писателей, чтобы потом перепродать права на них бюрократам и гангстерам с писательскими амбициями, которые публикуют их под своим именем. Все продаются в этом мире, своя цена есть даже у самых «либеральных» журналистов. Мир пиара и книгоиздательства, изображенный в романе, полон опасностей. У издательств есть банды, устраивающие перестрелки из-за прав на Набокова и Пушкина, а спецслужбы, преследуя свои собственные темные цели, внедряют в эти банды агентов. Как раз такие книги сурковские молодежные активисты и сжигают на Красной площади.

Егор родился в провинции, рос без отца и вырос в хипстера-интеллектуала, разочарованного в фальшивой идеологии позднего СССР. В 80-е он переехал в Москву и прикоснулся к жизни столичной богемы, а в 90-е превратился в гуру пиара. В его биографии немало общего с тем, что нам известно о биографии Суркова (он скармливает ее прессе по кусочкам, когда считает нужным). Родился в 1964 году, мать русская, отец чеченец. Отец ушел из семьи, когда Сурков был совсем маленьким. Бывшие одноклассники вспоминают, что комсомольцем он высмеивал учительских любимчиков, носил вельветовые брюки, ходил с длинными волосами «под Pink Floyd», писал стихи и пользовался успехом у девушек. Он был круглым отличником, его сочинения по литературе читали вслух в учительской. Он и в самом деле был слишком умен, чтобы верить в подлинность общественно-политического устройства мира, в котором он жил.

«Поэт революции Маяковский говорил, что "жизнь хороша, и жить хорошо", но через несколько лет это не помешало Маяковскому застрелиться», — писал Сурков в одном из сочинений, и такие слова были для советского школьника возмутительным вольнодумством.

После переезда в Москву Сурков попробовал свои силы в самых разных сферах деятельности — от металлургии до театральной режиссуры, — отслужил в армии (где, по некоторым данным, занимался военным шпионажем) и обнаружил склонность решать споры кулаками (его выгнали из театральной школы за драку). Его первая жена была художницей, собравшей уникальную коллекцию театральных кукол (впоследствии Сурков открыл их музей). Сурков мужал, а в России одна фаза экспериментов с политическими и экономическими моделями стремительно сменяла другую: советская стагнация привела к перестройке, перестройка — к распаду Советского Союза, либеральной эйфории, экономической катастрофе, олигархии и мафиозному государству. Можно ли верить во что-то, когда вокруг тебя все так быстро меняется?

Его тянуло к московской богеме, а тем временем художники-акционисты уже начинали улавливать нерв головокружительной изменчивости. Их тусовки трудно было себе представить без Олега Кулика (который в образе собаки передавал сломленность постсоветского человека), Германа Виноградова (который выходил на улицу и обливался ледяной водой), позже — без Андрея Бертенева (который одевался инопланетянином, чтобы продемонстрировать аномальность нового мира), и, разумеется, без Владика Мамышева-Монро. Демонстративно гомосексуальный, постоянно готовый преобразиться в какую-нибудь знаменитость, Владик был постсоветским Уорхолом или Ру Полом. Он начинал с Мэрилин Монро и Гитлера («два величайших символа XX века», говорил он), потом были российские поп-звезды, Распутин и Горбачев в виде индианки, он мог явиться на вечеринку в образе Ельцина, Тутанхамона и Карла Лагерфельда. «Когда я представляю кого-то, я на несколько секунд становлюсь этим человеком», — любил говорить Владик. Его превращения всегда были болезненно точны, они доводили выбранный им образ до предела саморазоблачения и самоуничтожения.

Владислав Мамышев-Монро. Фото: Кирилл Кудрявцев / AFP, архив

В это самое время Россия открывала для себя волшебство пиара и рекламы, и Сурков нашел свое истинное призвание. Шанс проявить себя ему предоставил самый привлекательный российский олигарх Михаил Ходорковский. В 1992 году Сурков запустил его первую рекламную кампанию: олигарх в клетчатом пиджаке, с усами и с улыбкой на все лицо держал в руках пачки денег, призывая: «Стань клиентом моего банка, если хочешь легких денег. Я сделал это — и ты можешь так!». Плакат украшал каждый автобус, каждый рекламный щит и шокировал людей, выросших на антикапиталистической пропаганде. Впервые в России брендом компании стало лицо ее владельца, впервые богатство рекламировалось как добродетель. В СССР и раньше были миллионеры, но им приходилось скрывать свой успех. Сурков первый почувствовал, что мир стал другим.

Затем Сурков был в Останкино директором по связям с общественностью «Первого канала», работал на тогдашнего визиря при кремлевском дворе Бориса Березовского.

В 1999 году он вошел в Кремль и создал президенту тот же самый имидж, который когда-то создал Ходорковскому.

Когда президент выгонял Березовского и арестовывал Ходорковского, Сурков помогал проводить медиакампанию, в которой появился новый имидж Ходорковского — он больше не улыбался, раздавая деньги, а грустно смотрел из-за решетки. Смысл был понятен: от обложки Forbes до тюремной камеры совсем недалеко — всего одна фотография.

Но, несмотря на все потрясения, Сурков, кажется, без малейшего затруднения менял мнения, хозяев и идеологию.

Читать «Околоноля» интереснее всего, когда автор отвлекается от социальной сатиры и раскрывает внутренний мир своего героя. Егор описан как «вульгарный Гамлет», который ясно видит поверхностность своей эпохи, но не в силах испытывать ни к кому и ни к чему искренних чувств: «То, что он считал собой, замкнуто было как бы в ореховой скорлупе… Снаружи разгуливали его тени, его куклы и представления. <…> Про себя он думал, что устроен наподобие аутиста, развернутого почти целиком внутрь, только имитирующего связь с абонентами за границей себя, говорящего с ними подставными голосами, подслушанными у них же, чтобы выудить в окружающей его со всех сторон бушующей Москве книги, еду, одежду, деньги, секс, власть и прочие полезные вещи».

Егор — манипулятор, но не нигилист, у него вполне ясное представление о божественном: Егор видел «глубокую высоту мироздания, где в ослепительной бездне играли бесплотные, беспилотные, беспутные слова, свободные, сочетались, разбегались и сливались в чудесные иногда узоры».

Высота мироздания! Бог у Егора находится за пределами добра и зла, а сам Егор — его привилегированный компаньон: слишком умный для любви, слишком близкий к Богу для морали. Он видит мир как место, куда можно проецировать разные реальности. Сурков артикулирует философию новой элиты, поколения постсоветских суперменов, у которых больше силы, здравомыслия, быстроты и гибкости, чем у кого-либо из их предшественников.

Когда я работал на российском телевидении, я каждый день сталкивался с подобным отношением к жизни. Продюсеры с останкинских каналов в личной жизни были либералами, отпуск проводили в Тоскане и имели совершенно европейские вкусы. Но если я спрашивал, как им удается сочетать профессиональные занятия с личной жизнью, на меня смотрели как на идиота и отвечали: «За последние 20 лет мы успели пожить при социализме, в который мы не верили, мы видели демократию, дефолты, мафиозное государство, олигархию, и мы осознали, что это лишь иллюзии, что все — пиар».

«Все — пиар» — вот кредо новой России. Мои московские коллеги были преисполнены сознанием собственного цинизма и собственной просвещенности. Диссидентов советской эпохи, боровшихся с режимом, как мои родители, они считали наивными мечтателями, а мое западническое пристрастие к таким неопределенным понятиям, как «права человека» и «свобода», они считали заблуждением. «Неужели ты не понимаешь, что у них правительство такое же плохое, как и у нас?» — спрашивали они. Я пытался возражать, но они лишь сочувственно улыбались в ответ. Верить во что-то, отстаивать свои убеждения в этом мире достойно осмеяния. Ценится способность менять обличия.

Владимир Набоков когда-то описал вид бабочек, которые на ранней стадии развития должны научиться менять цвета, чтобы прятаться от хищников.

Естественные враги этих бабочек давно вымерли, но они продолжают менять цвета просто из любви к трансформации. Нечто похожее случилось и с российскими элитами: в советские времена они выучились лицемерить, чтобы выживать, и хотя теперь нет нужды постоянно менять цвета, они продолжают это делать, потому что это доставляет им некую темную радость — они подняли конформизм на высоту эстетического акта.

Сам Сурков наиболее полно выражает эту психологию. Когда я смотрел на него во время его выступления перед студентами и журналистами в Лондоне, он казался мне изменчивым, как ртуть, — так легко он переходил от ангельской улыбки к демоническому прищуру, от абсолютно либеральной проповеди «модернизации» к устрашающему национализму, жонглировал умышленно противоречивыми идеями, такими как «управляемая демократия» или «консервативная модернизация». А потом, сделав шаг назад, он улыбнулся и сказал: «Раз нам нужна новая политическая партия, мы должны помочь ей появиться на свет. Зачем ждать, пока она возникнет естественным путем?». Если внимательно посмотреть на представителей разных партий в срежиссированном Сурковым политическом реалити-шоу, то обнаружится, что все эти брызжущие слюной националисты и краснолицые коммунисты играют свои роли с едва заметной иронической усмешкой.

Сурков любит цитировать новые, только переведенные на русский постмодернистские тексты: «коллапс больших нарративов», «невозможность истины», «везде одни симулякры»... Через минуту он рассказывает о том, как презирает релятивизм и любит консерватизм, а потом по-английски наизусть читает «Сутру Подсолнуха» Аллена Гинзберга. Если Запад когда-то подорвал мощь Советского Союза и добился его полного поражения, собрав в один кулак рыночную экономику, утонченную культуру и демократическую политику (парламенты, инвестиционные банки и абстрактный экспрессионизм объединились, чтобы уничтожить Политбюро, плановую экономику и соцреализм), то гений Суркова заключается в том, чтобы разорвать эти связи, примирить авторитаризм с современным искусством и, заимствуя язык права и представления для оправдания тирании, снова и снова копипастить слова «демократический капитализм» до тех пор, пока они не станут означать нечто противоположное их первоначальному смыслу.

Владислав Сурков и Владимир Путин. Фото: Алексей Никольский / AFP, архив

«Это была первая нелинейная война», — пишет Сурков в своем новом рассказе «Без неба», опубликованном под тем же псевдонимом. Это антиутопия, действие которой происходит «после пятой мировой войны»:

«В примитивных войнах девятнадцатого, двадцатого и других средних веков дрались обычно две стороны. Две нации или два временных союза. Теперь столкнулись четыре коалиции. И не то что двое на двое. Или трое против одного. Нет. Все против всех».

В видении Суркова не упоминаются священные войны, в нем нет ничего такого, что в прошлые времена провоцировало и дразнило Запад. Но есть поблекший образ глобализации, где бесконечно конфликтуют друг с другом движения, корпорации и города-государства, где обветшали старые альянсы — ЕС, НАТО и «Запад», где Кремль может играть на новых пульсирующих линиях лояльности и выгоды, потоках нефти и денег, отделяя Европу от Америки, стравливая между собой западные компании и натравливая их на собственные правительства, чтобы никто больше не знал, где чьи интересы, и кто к чему стремится.

«Случалось, несколько провинций выступали на одной стороне, несколько на другой, а какой-нибудь город или поколение, или пол, или профессиональное сообщество того же государства – на третьей. — продолжает Сурков. — Потом они могли переменить положение. Перейти в какой угодно лагерь. Иногда прямо в бою. Задачи конфликтующих были очень разные. <…> Но в основном понимали войну как процесс. …Не самую, может быть, важную».

Кремль произвольно переключает повестку, ориентируясь исключительно на свою собственную выгоду и влезая буквально во все: европейских правых националистов он соблазняет критикой ЕС, ультралевых завлекает сказками о борьбе с гегемонией США, американских религиозных консерваторов убеждает борьбой Кремля с гомосексуализмом.

В результате на мировую аудиторию с разных сторон воздействуют голоса, создающие кумулятивную эхокамеру поддержки Кремля, и все эти голоса транслирует канал RT.

Рассказ «Без неба» вышел 12 марта 2014 года. Несколько дней спустя Россия аннексировала Крым. Сурков помог организовать аннексию — это он создал театр, на сцене которого сменяют друг друга «Ночные волки», казаки, постановочные референдумы, запрограммированные политики-марионетки и люди с оружием. Новые полезные союзники Кремля — правые, левые и набожные — дружно поддержали президента. Запад не вводил санкций, которые угрожали бы экономическим связям с Россией. Только нескольких высших чиновников, в том числе и Суркова, лишили возможности ездить в Соединенные Штаты и Евросоюз или делать там инвестиции.

«Отразится ли на вас этот запрет?» — спросил репортер у Суркова, идущего по Кремлевскому дворцу. «Ваши вкусы говорят о том, что вы очень западный человек», — ответил Сурков. «Я могу уместить Европу здесь», — добавил он, указывая пальцем на свою голову. Позже он заявил: «Расцениваю решение Вашингтонской администрации как признание моих заслуг перед Россией. Это большая честь для меня. Счетов за рубежом не имею. В США меня интересуют Тупак Шакур, Аллен Гинзберг и Джексон Поллок. Для доступа к их произведениям виза не нужна. Так что я ничего не теряю».

Оригинал статьи: Петр Померанцев, «Тайный автор путинизма», The Atlantic, 7 ноября 2014 года

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments