gutsuland (gutsuland) wrote,
gutsuland
gutsuland

Ресурсный национализм. Политэкономия реакции

Партия ренты — не только «жулики и воры». Она объединяет всех бенефициаров системы перераспределения

Очередной феномен российской истории, требующий нашего понимания, состоит не только в переходе Кремля к политике экспансии и открытой конфронтации с Западом, но и в энергичной поддержке этого поворота со стороны значительной части населения. Именно эта поддержка придает сегодня новому путинскому курсу вид политически успешного, несмотря на колоссальные издержки, которые он с собой несет в будущем.

Широкую поддержку населением радикального антизападничества и территориального реваншизма обычно объясняют отложенным постимперским синдромом, дремавшей травмой распада СССР. Но такое объяснение ставит новый вопрос: почему эти настроения дремали предыдущие 20 лет? Почему карта Крыма играла столь малую роль в политической жизни прежде и вдруг оказалась джокером в руках Путина в 2014 г.?

Белая трещина

Проблема выглядит тем более интригующей, что еще недавно эксперты фиксировали совсем иные тенденции в общественном мнении: ослабление поддержки режима, рост гражданского и политического участия со стороны населения, растущий спрос на социальную, экономическую и политическую модернизацию. Было ли все это иллюзией? Почему партия белых ленточек, заявившая о себе зимой 2011-2012 гг., уступила историческую сцену партии георгиевских ленточек весной 2014 г.?

Несмотря на относительную малочисленность, партия белых лент отнюдь не была героическим и безнадежным выступлением маргиналов, далеких от реального большинства нации. За ее выступлением стоял фундаментальный процесс разочарования в путинской системе, набиравший силу на рубеже 2000-2010-х гг.

После кризиса 2008-2009 гг. в элитах внятно звучала критика докризисной модели развития. Слово «модернизация» стало самым модным словом медведевского правления и указывало на необходимость нового тура адаптации западных моделей развития. Массовое отношение к Западу быстро улучшалось после антизападного тренда 2007-2008 гг., сформировавшегося на волне экономических успехов и «маленькой победоносной войны» с Грузией.

С 2010 г. в социологических данных просматривалась тенденция разочарования в прежней модели. Динамика ожиданий, оценки перспектив российской экономики, институтов власти и политического курса имели в опросах выраженный негативный тренд — несмотря на восстановление экономики и на то, что оценки личного материального положения были позитивными и даже улучшались. Происходила переоценка эффективности существующей системы. Так, резко уменьшилось число тех, кто считал, что «вертикаль власти» — это благо для страны (с 42% в 2008 г. до 30% в 2012 г.). Если в 2008 г. 36% считали наиболее подходящей именно действующую модель развития, то в 2013 г. эта группа сократилась до 16%. Наоборот, доля выбравших в качестве предпочтительного вариант «демократия по образцу западных стран» составила в опросе 2008 г. 15%, а в 2013 г. выросла до 28%.

Но самым ярким проявлением разочарования были взметнувшиеся вверх оценки уровня коррупции. Эти оценки обычно отражают не столько реальный опыт респондентов, сколько общее представление об эффективности и «подотчетности» режима, о том, в какой степени он действует в интересах общего блага, а в какой — в корыстных целях. В опросах 2006-2009 гг. в среднем около 25% заявляли, что коррупции в последние годы стало больше, чуть более 20% — что ее меньше. В 2011-2012 гг. первая группа составляла уже 50%, а вторая сократилась до 7%.

На этом фоне неудивительно, что на протяжении 2012 г. лозунги Болотной в той или иной степени поддерживало около 40% опрошенных. Рост этих настроений, по сути, и стал питательной средой для взрыва политической активности в социальных сетях и на улицах Москвы зимой 2011-2012 гг.

Второй нефтяной дождь

Однако в 2012-2013 гг. Путину удалось изолировать протест от поддержки со стороны элит, подавить его организационное ядро, резко уменьшить его информационное присутствие и в результате посеять в части общества, которая была готова поддержать лозунги Болотной, апатию и уныние. Но успех политики реакции неверно приписывать исключительно решимости Путина в ограничении прав граждан, устрашении элит и подавлении независимых СМИ.

При взгляде на социологию протеста бросается в глаза существенный разрыв между числом тех, кто в той или иной степени поддерживал его лозунги, и тех, кто готов был и реально принимал в нем участие. Этот парадокс объясняется тем, что, в то время как оценки положения и перспектив страны в целом имели негативный тренд, оценки текущего личного материального положения оставались позитивными.

В этом нет ничего странного. Уже в 2010 г. цены на нефть резко выросли, а в 2011 г. достигли исторического максимума. Среднегодовая цена барреля Urals составила $109 (против $69 в 2007 г. и $94 в 2008 г.) и держалась около этого уровня в 2012-2013 гг. В результате ежегодные доходы России от экспорта в 2011-2013 гг. составляли около $520 млрд против $468 млрд в 2008 г. и $352 млрд в 2007 г. Реальные располагаемые доходы в кризис практически не сокращались. По итогам 2013 г. их рост к уровню 2009 г. в среднем составил 15%, а рост реальной заработной платы — 23%; по отношению к 2011 г. рост доходов составил 8%, а рост зарплат — 13,6% (при росте экономики на 4,8%). Очевидно, что такая динамика не способствует чрезмерному успеху оппозиции и в значительной мере объясняет низкую резистентность протеста. К давлению на оппозицию довольное экономической ситуацией общество осталось в целом равнодушно.

При этом в структуре и динамике доходов происходили важные изменения. Во-первых, если в 2005-2007 гг. доля социальных выплат составляла 12,1% в структуре доходов, а доля доходов от предпринимательской деятельности и собственности — 20,6%, то в 2011-2013 гг. первая выросла до 18,4%, а вторая упала до 14,1%. Кроме того, если в предкризисный период реальные доходы росли быстрее зарплат, то в 2011-2013 гг. соотношение поменялось на обратное. Это означало, что доходы в корпоративном (крупные и средние предприятия) и бюджетном секторах росли быстрее, чем за их пределами. Зарплаты в госуправлении и безопасности, здравоохранении, образовании, предоставлении коммунальных и социальных услуг (около 30% всех занятых) росли в 1,6 раза быстрее, чем в среднем по экономике. То есть медленнее в 2011-2013 гг. доходы росли там, где они непосредственно зависят от рынка (динамики продаж и заказов), а быстрее — там, где связь с рынком опосредованна или отсутствует. Увеличился трансферт доходов от рыночного сектора к нерыночному.

Выросли и расходы федерального бюджета: в предкризисном периоде они составляли в среднем 16,9% ВВП, в 2010-2013 гг. — 20,5%. Это позволило, жертвуя экономическим ростом, сохранить положительную динамику качества ряда публичных благ и зарплат бюджетников. Собственно, это и стало формулой размена, лежавшей в основе политической реакции: стабильность доходов в обмен на рост экономики. Несмотря на быстрое замедление роста, для населения экономическая ситуация в 2011-2013 гг. выглядела благоприятной.

Партия ренты

Если в 2010-2011 гг. граждане испытывали сомнения в том, что докризисное благополучие сохранится в посткризисной жизни (это придавало актуальность разговорам о модернизации, честных выборах и ограничении коррупции), то благополучие 2012-2013 гг. приглушило эти опасения. Партия ренты — бенефициары сложившегося порядка распределения доходов — почувствовали себя более уверенно.

Партия ренты — это вовсе не только «жулики и воры». Она объединяет всех, кто ощущает себя бенефициаром системы перераспределения — как через ренто-распределительные клиентелы, так и через систему государственного патернализма. К новой партии, видимо, присоединилась и часть тех, кто в 2011-2012 гг. сочувствовал Болотной. Стресс кризиса поселил в них сомнения в надежности прежних экономических успехов. А новый период нефтяного благополучия, напротив, склонил к мысли о верности избранного пути и фиктивном или даже «подрывном» характере модернизационной альтернативы.

Партия ренты в момент консолидации реформистской повестки Навального — Болотной хранила молчание как в силу неуверенности в сохранении прежних бонусов, так и потому, что не имела подходящих слов. Трудно выйти под лозунгами: «Я за коррупцию, я против модернизации». Крым и «Новороссия» стали удобными знаменами, облекавшими идею сохранения статус-кво в цвета патриотического реванша. Совершая выбор в пользу определенного институционального уклада (вертикально-распределительного, ориентированного на государство), эта партия обрела ассоциируемые с ним символические ценности и символического антагониста, в роли которого выступил Запад.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments