gutsuland (gutsuland) wrote,
gutsuland
gutsuland

«Анархия требует высокого уровня культуры»

О теории и истории анархизма рассказывает доктор наук Александр Шубин

6 июня 1919 года советская власть объявила вне закона Нестора Махно. Об устройстве махновщины, о том, почему происходящее на Восточной Украине — не анархия, о постиндустриальном проекте «Газете.Ru» рассказал доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН Александр Владленович Шубин.

— Что такое анархизм с научной точки зрения? Какие социальные движения относят к анархистским?

— Анархизм — это учение об обществе, в котором государственные структуры вытесняются самоуправлением и прямой демократией. Такое общество называется обществом без власти, то есть анархией.

Общество без власти — это не хаос, не бандитизм, не междоусобица. И бандиты, и повстанцы времен Гражданской войны, и нынешние самопровозглашенные «народные губернаторы» тоже имеют власть — власть оружия.

Сейчас часто употребляют слово «анархия» применительно к какому-то социальному распаду — к Ливии или Восточной Украине, например. Но это некорректно!

Анархия требует высокого уровня культуры, чтобы состояться — ведь человек должен организовывать свою жизнь сам вместе с другими людьми, сдерживать себя от конфликтов с ними.

Таким образом, с точки зрения анархизма важно, чтобы в обществе, движущемся к анархии, одновременно развивались гражданские права и свободы вместе с социальными правами.

— Имеется в виду в том числе и самоуправление на предприятиях?

— Да. Есть такое направление, как синдикализм. Его идеологи считают, что работники сами могут управлять производством. И в первые годы Гражданской войны в Испании, начиная с лета 1936 года, в Каталонии и Арагоне целый сектор экономики находился под управлением профсоюзов, где были влиятельны анархо-синдикалисты. Рабочие коллективы управляли предприятиями и на волне энтузиазма преодолевали капиталистическую систему, становились более альтруистичными.

— Но возможен ли такой энтузиазм масс в долгосрочной перспективе?

— Конечно, опыт показывает, что после эмоционального начала революции берет верх рутина. Поддерживать самоорганизацию годами нелегко, для этого нужен высокий уровень культуры. Поэтому нужна не только борьба человека за свободу от авторитарности и капитализма, но и развитие культуры самоуправления.

Человек должен быть не только свободен «от», но и свободен «для» чего-то — он должен понимать, ради чего он живет.

Наряду с борьбой за уровень потребления в его жизнь должны приходить наука и творчество.

— При этом анархизм был популярен в бедных, аграрных, не развитых экономически странах — Испании, Италии, Украине. Нет ли здесь противоречия с требованием развитого человека, который создает проект?

— Взрыв интереса к анархизму, действительно, возможен и в бедных странах, но все же не вполне аграрных. В названных трех странах, к которым можно добавить и другие регионы мира, происходил переход к индустриальному обществу. Переход от традиционного общества к индустриальному заставляет человека кардинально менять жизнь, всасывать огромный объем информации.

Когда человек переезжает из страны «третьего мира» в большой город сейчас, он осваивает сравнимый объем информации с тем, что мы узнаем в первые годы жизни.

Это порождает и социальную ломку, и подвижность ума. Этот переход дает шанс на реализацию самых смелых социальных проектов, но их закрепление уже зависит от того прогресса в культуре, который приносят (или не приносят) с собой последствия революции.

— Можно ли сказать, что первая половина XX века с анархистскими проектами в Испании и на Украине («махновщина») — это «золотой век» анархизма?

— Я бы расширил его географические и хронологические рамки. Анархистская теория была очень востребована, например, во Франции и Латинской Америке в конце XIX и начале ХХ века. Например, крупнейший профсоюз Франции начала прошлого века был анархо-синдикалистским. Мощное анархистское движение развернулось в Аргентине, Мексике и Бразилии. Но популярность была связана с упрощением теории, анархисты бросали в толщу многомиллионных масс не конструктивную теорию, а радикальные протестные лозунги.

В России во время Гражданской войны были многочисленные анархистские движения и течения, например, на Дальнем Востоке действовал Тряпицын, в Сибири действовали Новоселов и Рогов.

Но эти движения потерпели поражение. И не только потому, что против анархистов действовали и белые, и красные, и фашисты, и либералы. Если взглянуть на судьбу анархизма глубже, можно увидеть, что индустриальная модернизация не содействует анархизму. Вспышка происходит на переходе к индустриализму, когда вчерашний крестьянин приходит на фабрику, но затем, когда рабочий приучается к фабричной дисциплине, преимущество получают технократические теории, включая марксизм.

— То есть обработчик или хозяин маленького клочка земли, который привык самоуправляться, становится бездушным винтиком на производстве?

— Да, и это сохраняет актуальность для антиавторитарных социалистических идей даже после поражения их наиболее радикальной формы — анархизма. Социализм, который берет источник не в Марксе, а в Прудоне и народниках, способен серьезно смягчить бесчеловечность индустриализма и облегчить дальнейшее движение человечества в XXI век.

Тем более что опыт ХХ века заставил марксистов и других социал-демократов многому поучиться у своих социалистических оппонентов, а анархистов и народников, в свою очередь, обогатил теоретическими достижениями марксистов.

Гуманистический протест анархизма наложил отпечаток на цивилизацию, стал одним из факторов появления социального государства. Сейчас индустриальное общество дряхлеет, наступает новая фаза развития и возникает вопрос о перспективе, и здесь появляется возможность реинкарнации антиавторитарного социализма, в том числе анархизма на высокоинтеллектуальном уровне.

— Упомянутая выше махновщина у нас воспринимается как «вольница», как свобода от любой власти и любых ограничений. Так ли это было на самом деле?

— Махновское движение было сложной организованной системой. Махно командовал армией, иногда авторитарно, его силы наносили поражения и белым, и красным. Но население самоорганизовывалось не по указке Махно, а руководствуясь общинным опытом. Махно мог вступать в союз с большевиками или сражаться против всех. Внутренней основой его проекта были вольные советы, избранные крестьянами, которые имели основные полномочия.

На территории махновцев в 1919 году могли агитировать все сторонники советской идеи: и коммунисты, и левые эсеры, и анархисты.

Основные политические и экономические решения принимал съезд Советов. Крестьяне получили землю, часть земли передали кооперативам. Главным вопросом для съездов был об отношении к ЧК и продразверстке — на них, естественно, реагировали критически. Хотя Махно был анархо-коммунистом, его практика, как и более поздний эксперимент в Испании, не исключала рыночных отношений: он призывал приходивших к нему фабричных и заводских рабочих зарабатывать самим.

— Есть ощущение, что схема с вольными Советами, съездом работает только на уровне маленького региона…

— Махновский край по размеру — это как Бельгия. Страна Бельгия — это маленький регион? Он контролировал Екатеринослав (Днепропетровск) и Александровск (Запорожье), нынешнюю Запорожскую область, часть нынешних Днепропетровской, Донецкой, Луганской и Херсонской областей. Это территория европейского государства средних размеров.

— Но имело ли это перспективу при расширении крестьянских Советов на города?

— Города на этой территории были и так. В частности, Днепропетровск, тогда называвшийся Екатеринославом. Более того, в центре движения — в Гуляй-Поле — были промышленные предприятия, включая металлургическое производство. Сам Махно был рабочим.

— Это Донбасс?

— Нет, это другой регион. Нынешние события на востоке Украины происходят по соседству. Точки пересечения — города Волноваха и Мариуполь, которые Махно брал с запада. Есть еще Старобельск в Луганской области, где он некоторое время базировался во время похода на северо-восток и заключал соглашение с большевиками в 1920 году.

Донбасс тогда был большевистской сферой влияния. Махновская территория — зона малой промышленности, и это очень интересно с точки зрения постиндустриальной перспективы анархизма, в частности, связи города и деревни. Но в Екатеринославе у Махно были конфликты с рабочими крупных заводов — такая промышленность в условиях разрухи и изоляции от других регионов работать не могла.

— Мог бы анархизм быть альтернативой большевикам на всей территории бывшей Российской империи, если бы Старобельское соглашение с большевиками было бы распространено на более широкие территории?

— После соглашения в Старобельске анархисты могли баллотироваться в Советы на Украине, как и согласные играть по этим правилам эсеры. Но большевики вскоре после совместной с махновцами победы над Врангелем разорвали соглашение. В одиночку анархизм тогда не мог потянуть роль альтернативы большевизму. Но он мог стать левым крылом широкой коалиции, которая в 1921 году подняла голову, — это Кронштадт, это восстание Антонова на Тамбовщине, повстанческие движения Украины и Сибири, партии эсеров и меньшевиков. Большевики тоже могли расколоться — в их среде были свои сторонники демократического социализма.

Теоретически это могло привести к созданию левого фронта от левых коммунистов и эсеров до анархистов, или даже шире.

В долгосрочной перспективе, в случае успеха политики этого левого фронта мы бы получили путь модернизации не по жесткому сталинскому пути, а по крестьянско-эсеровскому; с большим самоуправленческим компонентом. Аналогичная перспектива в 30-е годы открывалась и в Испании.

— Главный конкурент анархистов на «левом фланге» — марксисты часто говорят о научной базе своей идеи, объясняя этим неизбежность бесклассового коммунизма. Есть ли что-то подобное у анархистов?

— Я хочу заметить, что основоположники анархизма — Пьер Жозеф Прудон, Михаил Бакунин, Петр Кропоткин — были выдающимися учеными. Они просто делали другие выводы из наблюдавшихся ими социальных процессов.

Анархизм и марксизм ведут не только эмоциональный, но и научный спор. Иногда выигрывают одни, иногда другие, а иногда результат оказывается на пути их сближения.

— Но, как кажется, марксизм пребывает в кризисе, вызванном гибелью СССР…

— Это так, хотя часть марксистов считает, что Маркс не несет ответственности за модель, возникшую в СССР.

— Значит ли это, что социализм и социальный протест XXI века будут анархистскими, ведь даже социалисты берут многое у анархистов — интерес к прямой демократии, самоуправлению?

— Протест, как всегда, будет разным: и социальным, и правозащитным, и национальным. А вот борьба за прогресс в XXI веке будет социалистической. Потому что все остальное человечество уже перепробовало, а социалистическое общество, социум без угнетения и господства, пока не возникло. Движение к будущему обществу будет синтезировать и анархистские, и марксистские, и постиндустриальные идеи.

На постсоветском пространстве обращение к марксизму неизбежно — ведь долгое время здесь это был язык социальной науки.

И анархизм, и коммунизм стремятся к обществу без эксплуатации, без господства и угнетения, к обществу свободы разносторонне развитого человека.

Но нельзя двигаться к свободе через деспотию — это подтвердил опыт СССР и Китая, где вслед за большими скачками в «светлое будущее» настало вполне капиталистическое «разложение».

К свободе и солидарности можно идти через систематическое освобождение. Если люди это признают, то неважно, как они себя называют. Важно не продвигать догматические истины (хоть марксистские, хоть анархистские), а соотносить теоретические наработки с актуальной реальностью, открывающейся в связи с информационной революцией.

— А мы сейчас, хотя бы частично, находимся в постиндустриальном обществе...

— Пока мне кажется, мы видим только его зачатки и ростки.

Если сравнить нынешний переход к постиндустриальному обществу с переходом к индустриальному, который когда-то проходила Европа, то мы живем в XVI веке постиндустриального общества.

Только-только были сформулированы идеи «протестантизма», и у нас кое-где начинают создаваться «мануфактуры». Постиндустриальная реальность только зарождается. Впереди довольно долгий путь.

— Нет ли ощущения, что анархизм, отказываясь от глобальных идей, скатывается на позиции «малых дел»? борьбы за права меньшинств, за экологию и так далее?

— Это — выбор части анархистов, социал-демократов и либералов, сведение стратегических проблем к узкой тактике, к одномерным задачам. На современный мир необходимо смотреть как на сложную систему взаимосвязанных явлений — если мы хотим понять, как его изменить. И тогда стратегия освобождения будет органически связана и с малыми, и с большими делами.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments